In the middle of my room
By winter glass lit and dappled
I sat till passions had passed
I, coronate; I, insouciant
As the freeze over the land
And well-content
II
But something came and knocked the pane
Set rushing my raptureless blood
I stepped outdoors to find my course
Made sweet with the sun and mud
So, what is this that skips and reels?
A tumbling flag, come torn from its stake
Again, now to tremble against the ground
And shake the heart awake
And who is this, with beads so blue
Who walks where the seed is outbroken and grown
Full as a furnace and soft as a star
Like none I’ve ever known?
And through me it rose up, enkindled, a bolt through the dark:
My heart, leaping crazy, as, begging, you sang through the park
And praised the ghosts of radio who taught you how to go in disguise
To murmur as if purposeful with artful streaks of dirt around your eyes
Saw you rise
Above the lagging breakers of the lake behind
Like a pillar hung with heather and with eglantine
Oh, my radiant, oh, resplendent tower
Risen up among the beasts at the feasting hour
And when I rose, I rose to you
And when we lay down, how the floodwaters rolled
And clutched at my tattered, insufferable heart
Made riotous and bold
I learned, in turn, to dip and wheel
A gull in the tempest, to eddy and fall
Against so vast a sky as yours
Engulfed, and oh, so small
III
And I recall:
How you pried it open, the old plastron cradling my soul;
How you stripped me clear down to my waist
And, after my hatching, your turntable scratching
A languid tango all over the place;
How, mostly uncovered, remembering the others —
A flame on the finger, a beak in the eye —
I thrashed till the morning. Like robins soaring away over corn
Went we, weary, but wise
(Wildness in your wild mind
And I stuck by your side, playing mute and blind
Didn’t you seek? And didn’t you find?)
Dawn-struck and grinning (but quiet) we moved in the kitchen —
Despite our condition, un-slowed —
And stashed packs of matches away in my autumn’s-blood jacket
For later, out there on the road
We drove through the country like specters —
My sweet resurrector, the pillows, the pill box, and I —
In a waltz across fault-lines, spilling forth joyful
Like bees swarming up to the curve of the sky
IV
I would this body, dense with dust
Would turn as clear as sky:
You’d see I love you as I must
And need no longer any trust
Nor fear for any lie
More bright than the bright silent summer moon —
More long than the long scarlet contour of Mars —
Aren’t you my only one?
No love was there ever like ours
The silver chain will brown with rust
The hound lie down to die
Till orange blooms in gorgeous lust
Have broken from the frozen crust
Of ashen months passed by
On that cold, yellow hillside, got warm on the inside
The fog of our breath gone stretching like smoke to the cloud
Then you took me out walking away from the squawk
Of the rubber, the rod, and the spoke
To find in the pasture a picket of ash
Standing sunk and alone in the blue of the gley
And that’s where you faced me, saying Oh, baby
This is the way, oh, this is the way
(Waning white in the blue light of dawn
So sure that when you die you won’t be gone
Aren’t I a child for holding on?)
Straw sticking out from my wrists, I shuddered and twisted
And hung o’er our lambent domain
Ghastly and bloodless — and yet, so in love
So pathetic and grasping. At last, you explain
(pin-piercéd as there were a raven fierce ravening your bones)
That you (you alone) will be born by the flame
Enkindled completely, commorient, and sweetly, in mutual mourning
The king I became
How dark blew the dust that she danced on with horseshoes and thorns!
To think on the smallest or largest is more than we are formed for
As reapers throng to see the phantom’s form, she opens wide her newborn eyes
And still she sees the shorebird standing still, and still she stands inside
the tide
And slender limbs still quiver on the breeze where she has blossomed back to
life
Who died to be the soil and decay? Who died to be the seed and rise?
And still the earth returns, in fruit and chaparral and ferns, the suicides:
How they shine! how they shine! how they shine!
VI
Your interminable birth out of earth, out of sun
Sends you searching for your ghost, half-asleep, on the run
You, the wandering star that I tumble around
Till the contents of my clothes are returned to the ground
Перевод песни Corn King
Посередине моей комнаты
Зимним стеклом, освещенным и залитым.
Я сидел до тех пор, пока страсти не прошли,
Я, короне; я, безразличный,
Как замерзание над землей
И хорошее содержание.
II,
Но что-то пришло и стучало в оконное
Стекло, мчащееся по моей безудержной крови.
Я вышел на улицу, чтобы найти свой курс,
Сделанный сладким с Солнцем и грязью.
Так что же это за скипы и барабаны?
Разваливающийся флаг, снова оторванный от кола,
Теперь, чтобы дрожать от Земли
И встряхнуть сердце.
И кто это, с такими голубыми бусинами?
Кто ходит там, где семя разбито и
Наполнено, как печь, и мягко, как звезда,
Как никто из тех, кого я когда-либо знал?
И сквозь меня он поднялся, запутался, пронзил темноту.
Мое сердце, прыгающее с ума, как, умоляя, ты пел по парку и восхвалял призраков радио, которые научили тебя, как идти под маской, чтобы роптать, как будто целеустремленный с коварными пятнами грязи вокруг твоих глаз, видел, как ты поднимаешься над запаздывающими разрушителями озера позади, как столб, увешанный вереском и эглантаном.
О, моя сияющая, о, блистательная башня,
Восставшая среди зверей в час пира,
И когда я поднялся, я поднялся к тебе.
И когда мы ложимся, то, как бурлящие воды катятся
И сжимаются в моем изодранном, невыносимом сердце,
Сделанном буйным и смелым.
Я научился, в свою очередь, опускаться и катить
Чайку в бурю, Эдди и падать
На такое огромное небо, как твое.
Поглотила, о, такая маленькая ...
III
И я вспоминаю:
Как ты распахнул ее, старый пластрон, колышущий мою душу.
Как ты раздевала меня до пояса,
И после того, как я вылупился, твоя вертушка царапала
Томное танго повсюду;
Как, в основном, непокрытая, вспоминая других-
Пламя на пальце, клюв в глазах —
Я терзал до утра. как Робинс, парящий над кукурузой, мы, уставшие, но мудрые (дикость в твоем диком уме, и я застрял рядом с тобой, играя в безмолвие и слепые, разве ты не искал? и разве ты не нашел?), Заря и ухмыляясь (но тихо), мы двинулись на кухню — несмотря на наше состояние, не замедляясь-и прятали пачки спичек в моей осенней — кровавой куртке на потом, там, на дороге.
Мы проехали по стране, как призраки -
Мой милый воскрешатель, подушки, ящик с таблетками, и я-
Вальсом через линии разлома, проливая радость,
Как пчелы, роящиеся до изгибов неба.
IV
Я хотел бы, чтобы это тело, плотное пылью, стало бы ясным, как небо: ты увидишь, что я люблю тебя, как и должен, и больше не нуждаюсь ни в доверии, ни в страхе за любую ложь, ярче яркой безмолвной летней Луны-длиннее длинного алого контура Марса — разве ты не мой единственный?
Нет такой любви, как наша.
Серебряная цепь потемнеет от ржавчины, гончая ляжет умирать, пока апельсиновые цветы в великолепной похоти не вырвутся из замерзшей корки пепла, прошли месяцы на том холодном, желтом склоне холма, согрелись изнутри, туман нашего дыхания растянулся, как дым к облаку, а потом ты вытащил меня, уходя от крика каучука, жезла и спицы, чтобы найти на пастбищах пикет пепла, стоящего затонувшего и одинокого в синеве глея, и вот где ты столкнулся со мной, сказав: "О, детка!"
Это путь, О, это путь.
(Убывающий белый в синем свете рассвета,
Так уверен, что когда ты умрешь, ты не уйдешь.
Разве я не ребенок, чтобы держаться?)
Соломинка, торчащая из моих запястий, я вздрагивал и скручивал,
И вешал, О'Эр, наше царство
Агнцев, ужасное и бескровное — и все же, я так влюблен.
Так жалко и хватательно. наконец, ты объяснишь (
пин-пирсинг, когда был ворон, яростный жадный до костей)
, что ты (только ты) будешь рожден пламенем,
Полностью окутанным, благочестивым и сладким, в обоюдной скорби
Я стал королем.
Как темнота разнесла пыль, на которой она танцевала, подковами и шипами!
Думать о самом маленьком или самом большом-это больше, чем мы созданы для того, чтобы, когда жнецы толпятся, чтобы увидеть форму призрака, она широко раскрывает свои новорожденные глаза и все еще видит, что кувшинка стоит неподвижно, и все же она стоит внутри прилива, и стройные конечности все еще дрожат на ветру, где она расцвела, возвращаясь к жизни.
Кто умер, чтобы быть почвой и гниением? кто умер, чтобы быть семенем и восстать?
И все же земля возвращается во фруктах, чапаралах и папоротниках, самоубийцах:
Как они сияют! как они сияют!как они сияют!
Ви
Твое бесконечное рождение из земли, из Солнца
Посылает тебя на поиски твоего призрака, полусонного, в бегах
Ты, блуждающая звезда, которую я кувыркаюсь,
Пока не вернется на землю содержимое моей одежды.
TanyaRADA пишет:
- спасибо! От Души!!! ( Улыбаюсь...)все так!!!Liza пишет:
Любимая песня моей мамы